« Обратно к выбору



19 №

Поединок



Переживания в узах очень полезны. В них мы больше познаем Господа, Его любовь, Его волю.


Лежа на нарах в ожидании суда, я много передумал о своей жизни, много размышлял о страданиях Христа и понял, что мои лишения невелики. Христос претерпел без вины несравненно больше.


Там, в неволе, у меня появилось желание: познать больше моего Господа, познать силу воскресения Его. Но без моего личного участия в скорбях и страданиях Церкви Христовой невозможно понять Христа. В теории, по Евангелию, я знал эти истины, но это оказалось недостаточным. Мне самому нужно было сораспяться Христу, неоднократно пройти крестным путем тюрем и лагерей. На этом нелегком пути были и победы, и времена уныния, отчаяния, но Господь не оставлял меня без поддержки.


В августе 1978 года был назначен всесоюзный пост. До меня дошла эта весточка, и я с радостью принял в нем участие вместе со всей церковью. На второй день поста, во время работы, ко мне подошел осужденный за воровство юноша и попросил закурить.


— Я не курю и тебе не советую.


— Почему?


— Во-первых, потому что я — верующий, Господь освободил меня от всех пороков, а во-вторых, — вредно.


Он заинтересовался, стал спрашивать какой я веры. Я с радостью рассказывал ему о Господе.


На второй день я дал ему прочитать отрывок из Евангелия от Иоанна; он не мог расстаться с ним. Товарищи не давали ему читать, насмехались, а ему так нравилось это Слово Божье, что он удивлялся: почему другим непонятно Евангелие?


Мы вместе стали молиться; семя Слова Божьего возрастало в его душе.


Он участвовал со мной в постах по пятницам. Рассказывал всем, что стал теперь другим человеком, хотя ему с трудом верили. Каждый вечер мы с ним беседовали, и я рассказывал ему о Боге.


Но сатана и здесь не спал, подстерегая душу мою, чтобы ввести в искушения. Мне оставалось два месяца до освобождения. Однажды вызвали меня на комиссию. Начальник лагеря спросил: «Скажи так. по честному, сколько людей ты увлек в свою секту?» Я посмотрел в глаза сидящему рядом с ним замполиту и говорю: «Вот ваш заместитель, пусть он вам и скажет, а я не хочу хвалиться».


Замполит во время беседы рассказал о случае в другом лагере, где отбывали срок шесть наших братьев, которых представили на комиссию для досрочного освобождения на стройки народного хозяйства. Приехал суд, стали по одному вызывать. «Вы осознали свое преступление?» — спрашивают, и каждый из них отвечал одно и то же: «Нет, я не виновен ни в чем, я за истину Божью страдаю».


— От них хотели избавиться, — сказал начальник лагеря, — а они отказались от свободы. Вот и тебе я должен сказать, что ты освобождаешься под административный домашний надзор. С 7-ми часов вечера и до пяти утра ты не должен выходить из дому. В эти часы ты не имеешь права появляться на рынке, в магазине и на центральных улицах.


— За что же? — огорчился я.


— Ты имеешь нарушения. 15 суток отбыл в карцере за то, что имел при себе Евангелие. Ты не стал на путь исправления, мы имеем право дать тебе надзор.


— И надолго?


— А там, на месте, усмотрит милиция.


Я не стал больше ни о чем говорить и ушел. На сердце было так больно, я не находил покоя, дух молитвы угас. Я не знал что делать. «Что же я за служитель буду? — думал я. — Сейчас обо мне молятся дети Божьи, а когда освобожусь, то даже в собрание нельзя пойти. А если пойду, то один, второй акт составят, и сюда же попаду опять». И вот такая тяжесть давила на душу ночью и днем. «Господи, почему это? — вопиял я в молитве. —Я отбыл наказание, а надзор зачем?» Душа моя была сильно огорчена. Я стал духовно слабеть. Такое уныние, такая топь засасывала, что даже заключенные заметили.


Лежу в воскресенье на своей койке, а сосед и говорит: «Все-таки какой Бог несправедливый. Если бы Он был, разве так с тобой поступили? Один раз ты отсидел, второй, третий... Ну почему бы не подменить тебя? Можно и другому побыть здесь, а тебе пора отдохнуть. Эх, Бог, Бог!..»


Я удивился: откуда он знал о моих переживаниях? Я как раз об этом думал: «Господи, почему же так? Я считаю, что совершаю посольство в узах, а может, я не достоин и несу наказание?..» После этого рассуждения я вышел во двор и долго ходил взад и вперед.


А дьявол продолжал действовать. Подходит как-то ко мне тот юноша, который обратился к Богу, и с насмешкой спрашивает:


— Бог милостив?


— Да, — отвечаю.


— Почему же Он подверг такой тяжести людей, что они не могут выпутаться из сети дьявольской? Многие ведь не знают о спасении в Иисусе Христе и будут судимы и окажутся в аду. Разве Бог справедливый и любвеобильный?


Я пытался ему пояснить, но у меня ничего не получалось. Я почувствовал полное духовное бессилье, и он это заметил. «Э, нет! Я вижу ты стал совсем другим, — заявил он. — Ты раньше не так объяснял. Значит, ты меня обманул? Тогда ты был одним человеком, а сейчас тебя словно подменили...»


Мне было горько слушать эти упреки, я старался прийти в себя, забыть свое горе, но на это нужна была особая сила, нужна была помощь. Написать домой о своей борьбе я не мог, бесполезно, цензура не пропустит. Я был отрезан ото всех, и если родные могли бы почувствовать мои переживания, то только через одного Вестника — Духа Святого.


А давление на душу было ужасное. Молодой человек ожесточился и нападал на меня еще сильнее: «Что ты наделал со мной? Ты завел меня в тупик. Я думал, что это — истинный путь. Люди знают, что я уверовал, а я совершенно пустой... Что ты со мной сделал?»


От его колких слов я впадал в еще большее отчаяние. Стал беспокоиться не только о себе, но и о нем. Он, когда уверовал, так радовался, так ликовал, а теперь я не мог ему ничем помочь. Через некоторое время он опять наступал на меня с подобными вопросами. Но как только я начинал ему объяснять, он грубо обрывал: «Неверно! — кричит, — не подходит такое!..» Я стал избегать с ним встреч, он был мне в тягость.


До конца срока оставалось меньше месяца. Дни тянулись ужасно долго. Я метался и думал: на что я теперь годен? Вернусь домой только на соблазн. «Вот это брат, — будут говорить обо мне,— ободрял, наставлял других, а сам вернулся поверженным...»


В один из вечеров, когда все ушли в кино, юноша зашел ко мне. «Хорошо, — приступил он ко мне, — я теперь вижу, что ты не настоящий верующий, ты — аферист. Ты скрывался просто на время, а теперь я обнаружил твое подлинное лицо. Что ж, давай помогай теперь мне. На свободе ты устроился неплохо, живешь за счет верующих. Научи меня этому, чтобы я, освободившись, не был обиженным. Ты меня ввел в заблуждение, так я хотя этим воспользуюсь от твоей веры... Согласен?» Только после этих слов я понял, за что Бог допустил мне это искушение через юношу. Когда уполномоченный или работники КГБ требуют дать подписку сотрудничать с ними,—этот путь гибели уже знаком, и я его всегда отвергал. Тут же было иное: сердце мое осаждали сомнения: а правильно ли я поступаю, что всякий раз, возвращаясь из заключения, снова продолжаю нести служение в церкви? В этот момент Господь открыл мне, что эти сомнения посылал все тот же враг—дьявол. Я не пободрствовал, а он воспользовался моей слабостью и довел меня до отчаяния.


Дьявол продолжал нападать на меня через этого юношу. «Если ты не научить меня этой афере, я тебя решу, уничтожу! — наступал он. — Не только над тобой, но и над твоими детьми я сделаю что угодно!»


Что делать? — думал я. — Защищать верующих, доказывать, что мы не жулики и не мошенники, или ожидать, когда он меня убьет? Из-за меня он так поносит имя Божье! Каким соблазном я послужил для него, какой ужас! От переживаний не только во рту, но и в гортани пересохло. Трудно говорить, голова вот-вот, кажется, расколется. И даже нет возможности помолиться... Хотелось кричать от невыносимых терзаний, казалось, что и Бог совсем отвернулся от меня.


Но вдруг, не знаю откуда, неожиданно на сердце пришла такая светлая мысль: уверенно говори, что ты христианин, ведь ты же на самом деле — дитя Божье. Я ухватился за эту радостную мысль и, глядя ему в глаза, решительно сказал: «Я — христианин! Если я скажу о себе другое, тогда я буду лжецом, но я — христианин, понимаешь, христианин!»


Моя смелость еще больше озлобила его. Он готов был броситься на меня, но какая-то сила удерживала его. А у меня после этого дерзновенного свидетельства еще больше появилось смелости, бодрости. Я почувствовал, что адская сила отшатнулась от меня. Но молодой человек не отступал, атаки его усиливались, и тут стали возвращаться из кино заключенные. Скоро отбой. На прощанье он в дикой ярости пригрозил: «Сегодня ночью я помогу тебе перейти в вечность, если ты христианин».


— Мне не страшна смерть, я готов, — уставшим голосом, но с каким-то внутренним спокойствием ответил я.


Эту и последующие ночи я провел почти без сна. Я знал, что он свою угрозу может осуществить. Мысленно я даже представил, как будут отдавать жене мой труп... А на сердце было только одно желание: скорее бы дожить до пятницы. Я знал, что в этот день многие дети Божьи будут с постом молиться об узниках. Я верил в силу молитвы церкви.


В последние дни я по-прежнему избегал встреч с юношей, даже уходил раньше с работы. Но вот наступил самый дорогой день в моей жизни — пятница. Я решил не только этот день, но трое суток быть в посте. В первый же день я почувствовал облегчение.


Вечером юноша разыскал меня, но он уже был какой-то сломленный. «Ты, конечно, мне не поверишь, — виновато сказал он, — но я сам не пойму что со мной происходит. После покаяния как мне было радостно, как хорошо! Как я любил не только тебя, но и всех верующих. Я надеялся, что на свободе у меня будет столько друзей... а теперь я не нахожу покоя... Я не хотел к тебе подходить, знал, что ты — в посте. Скажи, что со мной делается?»


Видя его смущение, я понял, что и он был в сильных дьявольских сетях. «Слава Тебе, Господи! — говорил я в сердце своем. —Ты стал уже действовать... Как хорошо, что есть такое средство — молитва и пост». В тот момент я ему ничего не ответил и снова удалился. Он нашел меня и убедительно попросил: «Можно с тобой побеседовать? Я пропустил день поста...»


— Я и завтра и послезавтра в посте, — сообщил я ему.


— Можно я присоединюсь к тебе?


— Конечно, можно.


Мы пошли на прежнее наше место молитвы, под дерево, где раньше каждый вечер, а иногда и днем, молились. Какая это была молитва! Встав с колен, мы обнялись, он от всего сердца стал просить: «Прости меня, брат, прости».


— Я тебя давно простил. Я видел это ужасное нападение дьявола на тебя и на меня. Адская сила сразила тебя быстрее. А меня поражала по мере того, как я поддавался нападкам. Пережитое для меня послужит великим опытом на будущее.


Беда в том, — откровенно говорил я, — что я принимал обвинения дьявола, когда тот напоминал мне об ошибках моей жизни, которые были исповеданы мной давно, а я унывал и отчаивался, как будто они были совершены сейчас. Я обвинял себя за старые ошибки все сильнее и сильнее. Обвинял даже за служение Господу. Думал: у меня — большая семья, я должен воспитывать детей, а дело Божье оставить, потому что как только я возвращаюсь из тюрьмы и вливаюсь в труд гонимого братства, — меня снова и снова арестовывают. Дьявол, конечно, беснуется, когда я и другие служители, невзирая на тюрьмы и лишения, не оставляем порученного нам Господом дела. А я поддался натиску сатаны и принял решение: вернувшись домой, принять смиренный вид и устраниться от Божьего труда.


Я не мог сначала разобраться от кого исходят эти мысли. Но как только я прибег к этому сильнейшему средству — молитве и посту, у меня точно завеса с глаз упала. Я понял, что мои сомнения — это ничто иное как дьявольские искушения. Потому что Бог не может смущать мою душу: призывать сегодня к одному, а завтра — к другому. Бог не может благоволить к тому, чтобы служители Его, из страха перед гонениями, сидели дома и не проповедовали Евангелие.


На третий день поста мне особенно отчетливо стали понятны эти истины. Сердце наполнилось радостью, что совместные молитвы и посты народа Божьего по пятницам так сильны и действенны. Все стало ясно, не было уже никаких трудностей в понимании воли Господней. Я даже не знал, куда делись эти кошмарные сомнения.


Мы закончили пост в воскресенье, а в понедельник меня срочно вызвали на вахту, но не туда, куда обычно вызывают заключенных. Пришел, а сам думаю: «Наверное, это место хорошо оборудовали для прослушивания и записи нашей беседы».


— Почему на новом месте, а не там, где всегда? — сразу спросил я.


— Да вот так надо,— уклончиво отвечают мне. — Знаешь, нужно, чтобы нас никто не слышал. Тут из Киева пришла телеграмма на двух листах, да и из других городов присылают. Откуда верующие узнали, что ты освобождаешься под административный надзор? Как ты смел помимо цензуры отправить такое письмо?


— Жена была на свидании, я ей все рассказал. Она сообщила близким верующим, а те — другим.


— И все-таки ты заслуживаешь надзора.


— Если бы это было справедливо, я не жаловался бы, но это — беззаконие.


— Какое беззаконие? У тебя есть нарушения! Ты сидел 15 суток! Мы имеем право дать надзор.


— Во-первых, Евангелие — не запрещенная книга. А во-вторых, когда меня посадили в карцер, то вы же говорили, что не за Евангелие, а за то, что я не признался, кто его принес в зону.


— Правильно! Если бы сказал, не наказали.


— Ну как я мог это сделать? Как могу предавать? У верующих нет этого. Вам нужны только предатели, им вы прощаете все, даже можете освободить. Но лучше отбыть наказание, чем стать предателем. Вы испортили этим многих молодых людей. Вы убеждаете, что в этом нет ничего позорного, и не думаете, что с таким же удовольствием они, если понадобится, и вас предадут. Меня же за то, что я никого не предал, бросили в карцер, в камеру смертников. Она была такая сырая и тесная, туалет неисправный,и такое зловоние было, что дышать приходилось через одеяло. Я буду обращаться к верующим и писать во многие инстанции, что надзор — беззаконие, и вы должны его снять.


— Нет, не могу. Это решила комиссия, и она только может отменить.


— Ну что же, пусть будет так, — сказал я уходя.


Радостно было на сердце, что после такого поединка с дьяволом, таких переживаний Бог дал чудесную победу, что не страшен стал и надзор, и я был полон решимости на свободе делать то, что повелит мне мой Спаситель.


И вот наступил долгожданный день освобождения. Но и здесь постарались сделать так, чтобы я не встретился с родными, которые утром собирались встретить меня.


В половине пятого утра вдруг заходят в камеру двое надзирателей, включают свет, смотрят бирки на кроватях. Подошли ко мне: «Вставай!»


— Почему так рано?


— Ты ведь освобождаешься, вставай!


— Знаю, что освобождаюсь, но почему так рано?


— Так что, ты не хочешь уходить?


— Хочу, но почему не так, как всем. Ведь еще только половина пятого утра?


Ушли. Я продолжаю лежать. Минут через семь идут другие, постарше. И прямо ко мне:


— Ты что, уходить не хочешь? Сейчас на руках вынесем. Не позорься...


Что делать? Я поднялся тихонько. Жаль, друзья приедут, а меня уже нет...


Пока умылся, помолился, они торопят, чуть не под руки повели. Пришли на вахту. Переодели меня (и еще двух освободившихся) в старую, грязную, пропитанную табачным дымом одежду, в которой я сидел три месяца под следствием. Надеялся, что жена привезет чистую... Посадили в воронок, везут под охраной. Отъехали километров за 60 от лагеря. Там сдали меня под охрану милиции, отдали билет и приказали выпустить часов в 10 утра, не раньше.


Друзья и родные, конечно, приезжали к лагерю, но меня уже там не было. Поехали за 60 километров от лагеря, куда меня отвезли, спрашивают в милиции обо мне, но никто ничего не говорит. Жена, дети, друзья вместо радостной встречи встревожились: куда меня отправили? Знают, что от гонителей всего можно ожидать, и решили ехать домой. Увидели их дети, остававшиеся дома, выбежали навстречу, радуются: «Папа приехал!» Но, увы, папы нет. Вместо радости — слезы. И только часа через четыре прибыл я. Помолились, поблагодарили Господа в кругу родной семьи.


В ближайшее воскресенье дети Божьи решили провести день благодарения Господу за мое возвращение. Узнав об этом, меня вызвали и в присутствии уполномоченного, сотрудник КГБ предупредил:


— Этого нельзя допустить ни в коем случае!


— Но встреча все равно будет, — ответил я. — В ваших глазах я преступник, а народ Божий знает, что я страдал за Господа и по милости Его устоял, не отступил. Они поддерживали меня в молитвах, семью не оставили. Как же я теперь могу отвернуться от них?!


В назначенное воскресенье по всем улицам расставили наряды милиции и дружинников. Проверяли все поезда, кого узнавали — силой выводили из вагона и увозили в другом направлении. Но чудно Бог все сделал: человек триста прибывших все-таки смогли пройти во двор, хотя многих не допустили.


Через несколько дней я пошел в милицию, чтобы встать на административный учет. А там, к великому моему удивлению, говорят: «Видишь штампы перечеркнуты на справке об освобождении?»


— Что это означает? — спросил я.


— То, что сняли надзор!


Внизу было написано: «исправленному верить», и печать. Я даже сначала не поверил, но больше не стал ничего спрашивать, пошел домой.


Рассказал об этом семье и церкви. Правда, долго еще в сердце оставалось неверье, но по милости Божьей, храним до сего дня. «Господи, как Ты чуден, как Ты велик и могуществен», — не перестаю возносить благодарность Ему. Только Он даровал эту свободу.


В заключение хочу сказать: дорогие друзья, я не жалею, что побыл в узах. Многому научил меня Господь. И хочу всем пожелать: где бы вы ни были и в каких бы переживаниях ни оказались,— не бойтесь! Бог видит все и всех и, как детям Своим, допускает трудности, чтобы в них мы научились глубокому упованию и доверию Ему и чтобы мы из горнила страданий вышли переплавленными, чистыми, как золото.

Г. В. Костюченко


Copyrights© 2017 All Rights Reserved by Vestnik Istiny®